выглядит не слишком жалко, когда кутался в овчинную доху и прятал мигом болезненно краснеющие от мороза щеки и нос, ныряя поглубже в капюшон, накинутый поверх шапки. Пушистая меховая оторочка на шапке, конечно, спасала лоб и уши, и Йэстен мог только радоваться, что горскунские хозяйки охотно нашили всаднику подходящей одежды – за зимнее всадник заплатил серебром, даже если отказывались, и теперь каждый раз, выходя наружу из дому, радовался теплоте тщательно сработанных вещей и молил про себя всех айулан разом – только бы не сочли его неженкой! По правде, именно неженкой он себя сам и чувствовал.

Впрочем, было только одно, что извиняло всадника-торроссца: самим северянам нынешняя зима казалась излишне суровой:

– Зима-то лютая выдалась, – говаривали, собираясь долгими вечерами в общем доме, снеррги. – Давненько такой не помню!

– Как там наш Ингвар-то? Не успел вернуться…. – Хельги – светловолосый с золотой рыжиной в волосах здоровяк, тот самый, что на тинге смотрел косо на всадника, но после сменил недоверие на грубоватую, как и все его манеры, приязнь – со вкусом обтирает пивную пену с усов и смотрит в зимнюю темноту за окнами.

Йэстен уже знал, что у Вильманга – четыре самых лучших друга, Хельги вот, Олло, Хакон, да еще вот Ингвар, но его всадник еще не видел ни разу. А, ну пятый друг, Бран. Только Бран – тихоня, держится как-то всегда наособицу, и в затеях этой компании принимает участие через раз.

Отчего так – Вильманг покачал головой и не пояснил, а Бран только однажды очень тихо сказал: «это потому, что у меня два сердца, а одно из них – заячье». Что это значило, Йэстен долго не мог разгадать – только потом уже наконец Айенга со Скаем распутали ребус. Это означало, что Бран признался: может он внезапно струсить, и против даже своей воли ничего не смочь сделать, когда будет нужна помощь. И, боясь подставить друзей, редко когда с ними хаживает – что в море, что в дозор, что на кабанью охоту.

– Это потому, что я меч потерял на посвящении, – серьезно растолковывал Бран, когда Йэстен думал было переубедить снеррга. – Не думай, что я на себя наговариваю, это правда. Потерял по глупости, именно из-за заячьего второго сердца, и поделом мне. Главное, я про себя это знаю, и все знают. Зато я такие похлебки варить выучился! Должен же кто-то в боевом походе не только полусырую поросятину уметь сготовить, правда?

И смеялся – почему, Йэстен не понимал. Жить с клеймом труса – пусть не злонамеренного, пусть не всегда даже боящегося – и нисколько не печалиться тому? Всадник ломал голову, да так и не смог понять.

Позже уже, конечно, тот самый Ингвар, о котором речь сейчас шла, растолкует – не заклейменным трусом, а человеком, знающим о своей слабости, и берегущим друзей все Брана считают, и ты не смей думать инче.

– Ингвар, Ингвар… не пропадет твой Ингвар! Он и в гномьей халупе найдет, что съесть, выпить и где сладко выспаться!

– Да уж! – смех, стук кружек.

– Лишь бы не у морских дев на ложе отдыхал, – возразил Хельги.

– Да поди в Медвежьем зазимовал, как вон я у вас! – Стейнар, сам родом из Медвежьего Фьорда, потянулся за добавкой. Ему наполняют кружку снова. – Выжрет пива и эля больше, чем я!

– И девок перелапает всех!

– Нееее, девок он там не всех, – серьезно поправил Стейнар. – Только двух!

– Еще не выбрал, что ли, меж Фастрид и Кетли?

– А кто его знает… вот в эту зиму и выберет, а? – хитро подмигнул один из стейнаровых товарищей.

Снова смех, да сплетни… Йэстен привык к ним. И к сплетням, и разговорам. Ему казалось, что он знает всех, о ком говорят, не меньше половины жизни. Ингвара, которого увидит только весной – вместе с Хельги, он втайне переживает за друга своего друга. Его двух подруг в далеком Медьвежьем, Троррен по-местному – и фьорд, и город в нем звался одинаково. Конунга Грамбольда с дружиной, воинов ополчения – он они, сидят с ним, и он радостно слушает их речи. Женщин Скарбора – Дангню, Сигрюн, Халлу и всех прочих. Детей и подростков – Руну и ее подружек, мальчишек с Хъялти во главе, парней чуть младше себя – Магни, Ньёрри, Оддо, Кулле и Квига. Старых дедов – Айсвара и его брата Урма, и того ворчливого, вечно хмурого старика, согнутого, как древний вяз над обрывом – а как раз про него сейчас и говорили.

– Дед Моур там как, а, Хакон?

– Лютует, – коротко отвечал тот – и улыбался. Грустно и тепло.

– Это хорошо, значит, задору в нем не убыло, – кивает Вильманг. – Ты там это, присматривай…

– Поучи меня еще, – Хакон грозно показывает кулак, а остальные только хмыкают: дед Моур вряд ли позволит за собой кому-то «присматривать» – нрав у него тяжелый, помощь принимать от кого-то – деду поперек гордости… только вот живет он один, а годков уж далеко не восемнадцать, а, поди, в семерик раз больше.

Когда-то, верно, скандальный старик был могучим и статным мужем – да только вот Йэстен увидел его уже седым, как заснеженная ель, с морщинистыми, ослабевшими руками, согнутым станом. Говорили, – дед за последний сезон крепко сдал. Говорили – людей стал сторониться, точно стараясь спрятать свою немощь, поразившую его скорее, чем сам Моур ожидал. Говорили… всякое, в общем, говорили – что на старости лет дед занялся ворожбой, и она-то его и выпила досуха, и что людей он сторонится неспроста, и что с медвежьей ведьмой Бъяркой знается.

А самого Йэстена, когда он увидел этого хмурого деда, поглядывающего по сторонам ну точно запертый в клетку волк, захлестнула волна острейшего сострадания. Необъяснимого, но неодолимого – все казалось ему, что за озлобленной нелюдимостью старика таится боль, а не ненависть, и Йэстен, наверное, с кем угодно готов был побиться об заклад, что это именно так. Слухи про черную ворожбу бывали в любом городе – пока сам не посмотришь внимательней, не поймешь, враки или нет.

Пока же Йэстен видел вот что – некогда сильный человек раздавлен тем, насколько он сделался немощен, вот и все. И если и ненавидит кого, так только себя самого за дрожащие руки и хромающую, нетвердую походку и слепнущие глаза, постоянно затянутые старческой слезой.

И тем острее переживал всадник за старика. Пытался помогать – дичь там приносил, рыбу вяленую, молоко и масло – да раз за разом наталкивался на холодную неприязнь, которой, по чести сказать, не заслужил вовсе.

– Не трожь Моура, – видя тщетные попытки расположить к себе склочного старика, сказал наконец Олло. – Он все Ингольва ждет, сына. И ни от кого, наверное, не примет больше помощи.

– А кто это – Ингольв? Из тех, кто в лето с Ингваром на ладье ушел, да?

– Нет, – Олло совершенно неожиданно после этого короткого и сухого ответа сменил тему, и Йэстен не рискнул расспрашивать.

А потом, осененный смутными догадками, и вовсе перестал пытаться выяснить – после того, как, застуканный с крынкой сметаны у порога – ее он принес деду и хотел оставить тайно – не разглядел в стариковских глазах застаревшую тоску и не услышал:

– Настырный какой мальчишка… Прям как он. Я говорил тебе – я не калека, неча тут мне…

– Сметану возьми. Халла попросила передать, – соврал Йэстен, не моргнув глазом: лекарка Халла ни о чем таком не просила его, а сметану он выменял у нее на трех жирных копченых лещей.

Моур неприязненно пожевал сухими, как древесная кора, запавшими губами, и наконец смилостивился:

– Давай. Только не шастай у меня на дворе, всадник. И волчицу свою – держи подальше, понял?

Последнюю фразу он произнес с ожесточением, непонятным, но страшным.

– Она… Айенга не моя волчица, – растерялся Йэстен. – Она вообще не «чья-то». Да и я не волк, вроде бы.

– Да, на волка ты не похож… разве что на пронырливого, пакостливого лисенка. Сует везде свой длинный нос и растопыривает острые алуфские уши… тьфу. Я ясно сказал тебе? Держи ее от меня подальше. Айенга ходит с тобой – значит, твоя, кххх-кахх, подруга. – Моур закашлялся, словно имя волчицы и само это «подруга» царапало ему горло.

– Я понял тебя, Моур Эйнарсон, – Йэстен